Вот как бывает! - Леля разводит руками широко-широко, словно хочет обхватить невидимый арбуз.

Я сижу и усердно соображаю, что надо такого ответить, чтобы Лелю в ее ситуации поддержать и самой выглядеть мудрой  и осторожной, как Тортилла.

- Дааа. Ну ты же понимаешь, Лелечка. Это ведь физиология. С ней ничего не поделать. Потом ты же его любишь и он тебя… Наверное.

- Ага, - Кивает Леля, все еще не решаясь выпустить виртуальный арбуз из своих ладоней - ладоней почти уже пятидесятилетней растрепанной женщины с глазами круглыми, как у кошки и испуганными, как у кошки ошпаренной кипятком.

- А давно узнала? - все -таки мое любопытство - гаденькое и с острым носиком выбирается наружу сквозь панцирь бабьей молчаливой мудрости. - Давно узнала то? И как?

- Застала я, - она пунцовеет.  Арбуз наконец-то падает и виртуально разбивается на ломти.  - С работы раньше пришла - приболела. Дверь ключом открыла. В спальню тихонечко прошла. А там…

- Ну…

- Ну. Там они. Мой Петя и Константин.  Ну этот человек, про которого я тебе говорю.

- Опа! И чего? - Любопытство растоптало мою осторожность в пыль и теперь пялится во все глаза на Лелю. На женщину, которая через двадцать лет счастливого в целом брака узнала, что ее муж - гей.

Леля рассказывает. Нет. Не в деталях. В деталях ей, видимо, стыдно. Она рассказывает быстро, захлебываясь,  о том как увидела любимого супруга в объятьях недавно появившегося “коллеги по работе” Константина, как сперва опешила, как потом выскочила вон. Как ходила до ночи по улицам, пытаясь сложить вдребезги разбившийся мир хотя бы в подобие внятной картины.  Любимый Петя позвонил ближе к полуночи.  Помолчал в трубку. Леля помолчала в ответ.

- Ты это. Домой иди. Дети волнуются.

- Я не могу. Понимаешь! Не могу! - прошептала Леля… и пошла домой.

Леля и Петя молчали два дня. Спали на разных кроватях. Потом Леля не выдержала, набросилась с требованиями разъяснить что случилось. Почему случилось. Как это вообще…

А Петя спокойно и даже, чуть бравируя, поведал,  что вот уже давно, лет надцать назад понял, почему вся его жизнь череда ошибок и разочарований. Почему секс для него утомительная механика без какого-либо восторга. А когда понял, то пошел к таким же как он.

- Он мне рассказывал и прям плакал. Понимаешь? Всю жизнь со мной спал и страдал… Понимаешь. - В голосе Лели я слышу сочувствие. Злюсь! Как это по-женски… Как это всепрощающе и отвратительно!

- Понимаю.

- Ну ведь это же не измена. Это совсем другое. Физиология. - Она цепляется за кинутый мной-же спасательный круг. - Если бы он с другой женщиной переспал - я бы немедленно ушла, а тут все иначе. Он меня продолжает любить, но не как партнера. Любит как прежде, только…

- Что только? - я вдруг сержусь на Лёлю, на ее дрожащий голос, на ее вялые руки с обкусанными ногтями.  - Только спит с мужчинами, да?

- Стыд то какой! - Охает Леля и хватается за очередной арбуз, - Константин этот еще. Ходит к нам и ухмыляется. Ухмыляется, гад.

Мда. Вот как бывает. Я смотрю на Лёлю и ничего не могу ей посоветовать. Не имею права, потому что все мои советы - советы теоретика.  А сослагательное наклонение - самая лживая конструкция их всех существующих.  Я не знаю что делать бедной Лёле, потому что ситуация - полный киношный кошмар. И какие-то их общие дети, и двадцать лет, которые не выбросишь вот так в мусоропровод,  словно использованный носовой платок. И еще эта как бы “не-совсем- измена”.  Или измена? Или нет?

А Лёля сидит и перебирает свои арбузы. Бедная Лёля.